Страницы жизни биолога-охотоведа Собанского Г.Г.

    На днях мне исполнилось 87 лет;  живут столько в наше время  немногие. Кое-что удалось сделать, хотя мог бы и больше – мешали некоторые, не зависящие от меня обстоятельства, а также еще и природная лень. Продолжительная жизнь, возможно, и дана мне для того, чтобы рассказать о себе, соотечественниках, некоторых исторических событиях, свидетелем которых довелось быть?…   

       На свет я появился  2 октября 1927 г. в г. Соликамске  Пермской области. Отец  – Генрих Иосифович -  родился в Варшаве в 1902 г., а его отец, мой дед, – Юзефъ Серафимов Собанский - в 1878 г., тоже в Варшаве. В 1899 г. он сочетался браком с Брониславой Станиславою Рутковской. В семье было три сына и дочь. В 1904 г. семью, за причастность родителей  к польскому освободительному движению, выслали в Иркутскую губернию. Юзефа Серафимовича мы не знали, он рано умер; отец рассказывал, что дед был заядлым охотником, имел несколько хороших ружей, но при переезде в Сибирь ящик с ружьями украли. Сам наш отец  ни охотой, ни рыбалкой  не интересовался. В 20-е гг. прошлого века его мобилизовали в Красную Армию, он участвовал в борьбе с басмачами в Средней Азии, а после  демобилизации осел на Урале, в Перми.

     Мать – Мартюшова Людмила Алексеевна, родилась в 1904 г. недалеко от Соликамска, в семье крестьянина–мельника. С отцом  познакомилась, когда работала учительницей начальных классов, а он учился.   В семье я был  первым  сыном; через год родился брат Болеслав, в 1931 г.- сестра Людмила, а в 1940 г. еще один брат – Владимир.

    В раннем детстве мне «везло» на разные опасные приключения. В возрасте 1,5 лет я, стоя в кроватке, умудрился засунуть оказавшиеся у меня в руках ножницы в электрическую розетку. Родители, вернувшись с работы, нашли меня на полу без сознания. Как-то обошлось. Другой случай произошел, когда мне было года четыре. В полукилометре от нашей квартиры протекала Кама. Отец запрещал мне бегать туда - опасно, но меня на речку тянуло неудержимо, и при любой возможности я убегал на берег. И  вот как-то мы с приятелем, а ему года три, в  очередной раз на берегу реки. А там - несколько ям с водой, предназначенных, как я узнал позже, для гашения извести. Размером они были, примерно, метра 4 на 4, глубиной 2,5 – 3,0 м.  Я кидал камешки в водомерок, которых много бегало по поверхности воды, но в какой-то момент оступился и шлепнулся в воду. Плавать, конечно, еще не умел. Погружаюсь, воду пока ещё не глотаю, глаза открыты. И в этот момент чья-то сильная рука нащупывает моё плечо, крепко хватает за ворот  рубашонки, и я поехал вверх. Вылетев из воды и зажмурившись от страха,  почувствовал, как незнакомый мужчина качает меня на руках.

  - Дяденька, отпустите! – попросил я. Он поставил меня на ноги, и я со всех ног припустил домой.

 Отец крепко выпорол меня ремнём, приговаривая:

 - Сколько раз было сказано – не ходить на речку!

   На моё счастье неподалеку  шли люди с парома, а мой малолетний приятель поднял крик, и один из подбежавших мужчин успел схватить меня уже под водой...

    В течение жизни я несколько раз был на грани утопления, но удавалось как-то выкручиваться. А воду люблю, и много времени провел на разных водоёмах.

 В дальнейшем я еще не раз попадал в опасные переделки – то едва не улетел в глубокий, метров 40, хорошо замаскированный травой шурф, то чудом выбрался с озера по весеннему, разрушающемуся льду, время от времени проваливаясь. 

    В 1934 г. мы переехали в деревню Непряхино, это Чебаркульский район   Челябинской области. Жизнь в Непряхино -  лучшие годы  моего детства и ранней юности.

       Большая эта деревня состояла из двух частей. Первая – длинная улица  поблизости от озера Большой Сунукуль. Здесь царил  чисто деревенский уклад жизни.  Вторая – прииск. В первые годы ХХ в. около деревни обнаружили россыпное, а позже и рудное золото, благодаря которому на северной окраине деревни сформировался новый поселок. Отец работал на прииске электриком, мать  преподавала в младших классах средней школы.  В 1935 г. я пошёл в первый класс этой школы. В школьные годы много читал, перечитал все книги из школьной библиотеки. Летом мы, дети, целыми днями бегали, играли в различные игры, ходили на рыбалку, за ягодами и грибами, часто бывали на нашем озере – Большом Сунукуле. В длину и ширину оно – 4 - 5 км, с многочисленными холмистыми, поросшими  сосновыми борами мысами, заливами между ними – «курьями». Посередине озера - два небольших острова – Плоский и Высокий. Мы с братом пристрастились к рыбалке. Рыбачили простыми поплавочными удочками: удилище из молодой березки, леска из волос, надерганных из конского хвоста, поплавок из сосновой коры, грузило из полоски свинца. Крючки, в обмен на старые тряпки, приобретали у старьевщика, регулярно приезжавшего в деревню на лошади. Нередко мы целый день проводили на озере, и обычно  вечером приносили домой  ведро окуней и чебаков.      

  Весной 1941 г. мне, как лучшему ученику школы, выделили путевку в  Артек. В истории нашей школы это был первый случай. К счастью, выехать туда я не успел - мы помним 22 июня 1941 года…

     Перед войной в нашей сельской школе неплохо была поставлена военно-спортивная подготовка. Мы занимались на турнике, брусьях, коне, поднимались по канату, стреляли из малокалиберной винтовки ТОЗ, бегали на лыжах, на время. Сдавали на значки – сначала БГТО (будь готов к труду и обороне), позже – на ГТО (готов к труду и обороне); ЮВС – (юный ворошиловский стрелок), потом ВС (ворошиловский стрелок), еще какие-то.  Я хорошо стрелял, бегал, плавал, выполнял упражнения на снарядах. По радио часто звучали выступления руководителей страны с призывами быть готовыми к нападению империалистов, крепить оборону, заниматься военной подготовкой.  У меня, как и у большинства детей, сложилось твердое убеждение, что наша страна отлично подготовлена к обороне.  Но о войне позже.

    В школьные годы и в течение всей последующей жизни, я любил и люблю лес, особенно осенью, в пору листопада. Уходил подальше, устраивался где-нибудь в уютном местечке, и, фантазируя, придумывал невероятные приключения. Мальчишки – приятели любили слушать мои рассказы. Тогда я много, охотно рисовал, получалось неплохо, родители поддерживали моё увлечение. Летние каникулы оканчивались для нас в начале августа: школьников посылали в колхозы  помогать убирать урожай.

      В конце 1941 г.  отца призвали в армию, но не на фронт, а в «трудармию». Видимо, наши бдительные органы ему, поляку, особо не доверяли. Работал на  стройке в  Златоусте.  А у нас постоянно не хватало еды.  Я изредка выбирался на охоту в надежде что-нибудь добыть.  Плохонькое  ружье мы с братом уже приобрели, но очень трудно было с охотничьими припасами, и мне пришлось освоить не только изготовление дроби, но и порох я делал сам. Кто-то из одноклассников помог достать селитры, серу я где-то раздобыл, а с углем просто – печка рядом. Сделал из бумажных коробочек весы, вместо гирь использовал монеты. Отвешивал компоненты, тщательно растирал, перемешивал и получал черный дымный порох. При стрельбе такой порох давал много дыма, и для нормального выстрела класть его приходилось почти вдвое больше, чем заводского. Но  добыть что-нибудь  мне удавалось редко: дичь кое-какая водилась, но не было ни опыта, ни сноровки.     

     Как-то уже по снегу я бродил по полям соседнего колхоза и наткнулся на овин – большой сарай, крытый соломой. Там в непогоду молотили хлеб, и сколько-то зерна с мякиной оставалось на полу. Это место облюбовали воробьи. Есть так хотелось, что я решил стрельнуть по ним – всё добыча. У меня было всего два патрона, причем с крупной картечью – по воробьям стрелять бесполезно. Я нашел в сторонке удобное место и долго резал ножом картечь на  мелкие кусочки – дробинки. Засыпал эту «дробь» в патрон, зарядил ружье и притаился в углу овина. Когда стая воробьев собралась внутри, пальнул по ним и собрал штук 20. Мать дома их ощипала и сварила. Птички были жирные, вкусные и мы, дети, с удовольствием съели их вместе с косточками.

   В 1942 г. в Чебаркульских лагерях разместили большую воинскую часть из Эстонии. Солдаты – эстонцы, в большинстве рослые, крупные люди, военную форму носили свою, русского языка почти не знали.  Эстонию только в 1940 г., в соответствии с «Пактом Молотова-Риббентропа», принудительно присоединили к Советскому Союзу. В этих лагерях, тогда переполненных военными и плохо отапливаемых, эстонцы голодали, мёрзли, простывали и болели. К нам они не раз заходили, просили картошки или еще чего-нибудь поесть. Предлагали что-то из одежды, обуви. Мы ничем не могли помочь – сами голодали. За несколько месяцев рядом с Непряхинским деревенским кладбищем  выросло большое эстонское кладбище. На могилах военных ставили небольшие белые  кресты - из стволиков молодых березок. Это кладбище, огороженное низеньким забором из тех же березовых жердей, плотно заполненное аккуратными могильными холмиками, до сих пор стоит у меня в глазах…  Привезли молодых, крепких, здоровых людей,  заморили голодом, болезнями и зарыли в чужой земле, вдали от родины и театра военных действий...

    Спустя десятилетия, посещая Непряхино, слышал от жителей, что приезжали  люди из Эстонии, пытались найти хотя бы место, где похоронены их родные, но даже признаков кладбища не нашли. Недолговечны березовые крестики…

  Но ещё о школьных годах.  Учился я всегда хорошо, физику, геометрию и тригонометрию  даже любил, давались они мне легко. Мама считала,  что мне следует  поступить  в Московское техническое училище имени Баумана. Возможно,  зря не пошел туда - перетянула любовь к природе и охоте. Бродил я по лесам и болотам много, но охотничья добыча была редкостью.

     В 1943 г., после окончания 8-го класса мы, трое одноклассников, устроились  в геолого-разведочную партию. Искали золото – страна очень в нём нуждалась.  Лопатой  и кайлом  летом, в жару, рыли разрезы, канавы, шурфы. Нечего и говорить, какая это тяжелая работа, причем нормы, установленные для взрослых, для нас, подростков, никто не снижал. Работа давала небольшие деньги (я все их отдавал матери) и продовольственный паёк: на месяц полагалось несколько банок американских продуктов - свиных консервов, колбасы, яичного порошка, сколько-то сахару, круп, 900 граммов хлеба в сутки. За время работы в партии мы нашли несколько россыпей с небольшим содержанием золота.

     Осенью разведку прекратили, не стало продовольственного пайка, снова пришлось думать о заработке. И в первых числах января 1944 г.  я пошел работать в шахту, под землю.  Моя должность называлась «вспомогатель забойщика». Забойщик – основной рабочий на шахте, он добывает золотоносную руду. На этой должности работали крепкие мужчины. В армию их не брали – они были на «броне». Работа в забое велась вручную – забойщик кайлом обкалывает  стенку забоя размером 2 на 2 м, а моя задача - накладывать лопатой руду в тачку, откатывать метров за 30 – 50 и вываливать в «восстающий» - круглую дыру глубиной метров 12 – 15. Тачка была деревянная, грубо сколоченная, громоздкая и тяжелая. В неё входило около 200 кг руды. Катать её надо было по узенькому – в одну плаху, «трапу». На первых порах, если колесо съезжало с плахи, у меня не хватало силёнки приподнять и поставить её обратно на трап.  Позже я научился поднимать её – надо было подключать ноги в коленях.

           Шахта работала круглые сутки, в три смены. Первая – с 7 до 15 часов, вторая – с 15 до 23, третья – ночная, с 23 до 7 утра. Школу я не бросил, наш класс занимался с утра, поэтому в первую смену меня в шахту не посылали, моему забойщику выделяли другого вспомогателя. Зарабатывал я от 30 до 40 «золотых» руб.  в месяц. На один рубль разрешалось приобрести 500 г муки, по 200 г круп нескольких сортов, сахара, масла. Помню, с первой получки мы с мамой, кроме прочего, принесли тазик – килограммов 5 или 6 - сливочного масла. Два раза пришлось сходить в магазин, чтобы унести все продукты, приобретенные на первую зарплату. О голоде, конечно, забыли. Но какими трудами это доставалось! Из самой трудной ночной смены, усталый,  я должен был бегом бежать в школу, во время уроков изо всех сил приходилось бороться со сном. 9 класс я окончил уже не круглым отличником – появились четверки. Кроме работы в шахте, учебы в школе надо было помогать дома по хозяйству – огород, корова. Иногда еще и на рыбалку удавалось сбегать. Сейчас самому удивительно – как много всего успевал делать!

     В годы войны в наших местах появились соловьи – разогнали их из курских мест в ходе жестоких боёв. Наша шахта находилась в лесу, в километре от прииска. Чудным  майским вечером идёшь на смену - лес только одевается в зелень, цветет и благоухает черемуха, заливаются соловьи. Ты молодой, и мысли у тебя молодые… А из темного, мрачного зева шахты несет холодом, плесенью – и надо уходить туда, под землю, на всю ночь… И сейчас еще всё это вспоминается с тихой грустью.

   А война продолжалась, и  мальчишек-старшеклассников готовили к военной службе. Летом 1943 г. нас направили на трехнедельные курсы в г. Миасс. Около сотни подростков разместили в просторном доме какого-то состоятельного в прошлом гражданина и  целыми днями муштровали за городом. То же повторилось летом 1944 г, только отвезли нас теперь в г. Троицк. И в Миассе и в Троицке кормили очень плохо, вечно мы были голодные. Но курсы кончались, мы возвращались домой, отъедались, выходили на работу.

    Весной 1944 г. отца неожиданно отпустили из трудармии, и он несколько месяцев провел в семье.                        

   … Война шла к концу. Но в августе 1944 г. мне пришла повестка из Чебаркульского райвоенкомата. Нас, четверых парней из Непряхино, привезли в  Магнитогорск. В нескольких километрах от города, в посёлке «Вторая плотина», базировались  Ленинградские краснознаменные авиационно-технические курсы усовершенствования Военно-воздушных сил Красной Армии  – ЛКАТКУ ВВС КА им. К.Е.Ворошилова  - старейшие в Красной Армии, основанные  ещё  в 1918 году.

      На курсах обучались 3 батальона курсантов, в каждом 3 роты по 200 человек, и один батальон техников – офицеров.  Офицеры размещались в старых бараках, курсанты в большущих – каждая на 400 человек, землянках. Зима 1944/45 гг., оказавшаяся на Урале очень  холодной, наконец, кончилась. Пришёл Май 45 года, а с ним и великая победа. 8 мая нас предупредили, что завтра будет парад. И вот наступило утро 9 мая. Под звуки марша  трехтысячная колонна курсантов и офицеров двинулась по улицам Магнитогорска. Напомню,  что сталь Магнитки была в танках, пушках, самолетах, в другой военной технике, оружии. Большой вклад в разгром врага внес этот прославленный трудовой уральский город!

    Улицы забиты буквально спрессованными людьми. Собрался весь город – от мала до велика. И столько молодежи, особенно девушек, по лицам и виду которых мы, молодые курсанты, так соскучились в нашей захолустной Второй Плотине! Радость, неподдельное  ликование, смех, улыбки, у людей постарше и слезы. Такой радости, такого ликования, счастья на лицах сотен и тысяч людей ни раньше, ни позже за все  годы моей жизни не приходилось видеть!

   Изредка в нашу колонну летят цветы и постоянно звучат громкие приветствия:

     «Слава сталинским соколам! Слава нашим боевым летчикам!»

А какие мы соколы – мальчишки, курсанты….

      Написал сейчас о таком радостном тогда событии и задумался… Заканчивается 2014 год, с мая 1945 прошло 69 лет – целая человеческая жизнь. Меняются правительства, партии, лидеры страны, в 90-е гг. даже общественный строй  сменился. А мы по-прежнему буйно празднуем якобы великую нашу победу! Но какие чудовищные потери понёс наш народ ради этой победы! До сих пор не подсчитано хоть сколько-нибудь достоверно число всех погибших на фронтах и в тылу. Сталин назвал число жертв с нашей стороны – 8 миллионов. После его ухода долго говорили о 25 миллионах. Сейчас, пока негромко, говорят уже более чем о 40 миллионах! Люди целыми деревнями вымирали от голода – в Башкирии мне показывали пустыри, где они  были раньше; от болезней – лечить людей было некому и нечем – вспомним эстонцев в Чебаркуле; солдаты в тылу погибали от неудачных «самострелов» да и расстрелов тоже... Кто сосчитал все эти бесчисленные, вовсе не прямые военные потери? И сколько же еще лет на этом безмерно скорбном фоне можно устраивать пышные праздники?!  Выскажу, возможно, крамольную мысль: пришло время прекратить этот маскарад с военными парадами и прочей трескотнёй. Думаю, понятно, что подобные шумные мероприятия нужны власти для  отвлечения  народа от социальных и других острых проблем...   

     Может, стоит поучиться у японцев, у которых самый большой всенародный праздник – день цветения сакуры? Вся страна тихо радуется, любуясь цветущими вишнями, не обижая никого из побежденных торжествами по случаю давних побед в войнах... А нашим ветеранам, которые еще живы, ведь самым молодым из них 87 – 88 лет,  надо без шума и болтовни серьёзно помочь.

    Праздник прошел, мы продолжали учебу. В  мае началось перебазирование ЛКАТКУ в Ригу, столицу Латвии, тоже присоединенной в 1940 г.  Латыши, мягко говоря, недолюбливали нашего брата - советских военнослужащих. Несколько раз покушались, в основном на офицеров – два или три человека погибли, были раненые среди курсантов.

     В октябре 1945 г. я окончил ЛКАТКУ в звании сержанта, механика известного самолета - истребителя ЯК. Нам предоставили 10-дневный отпуск. На вокзале в Риге в ту пору творилось что-то совершенно невообразимое: море людей, практически одни военные, и всем надо срочно ехать. Каким-то чудом мы, несколько курсантов, пробились в тамбур одного из вагонов пассажирского поезда до Москвы. Из Москвы до Челябинска несколько суток добирался почти в таких же условиях, хотя стало все-таки чуть свободнее.

    Пока я учился, вернулся домой отец. После освобождения из трудармии, в сентябре 1944 г. его призвали в Войско  Польское, сформированное в нашей стране. Он участвовал в боях за освобождение Варшавы. После окончания войны несколько месяцев работал на восстановлении жестоко разрушенной немцами польской столицы. Награжден несколькими польскими орденами и медалями. Домой вернулся в конце 1945 г., в польской военной форме.

 Весной 1946 г. родители переехали в соседнюю с Челябинской областью Башкирию, на другой золотой прииск, в пос. Орловку Учалинского района. В Непряхино в то время прииск закрыли.

      Первые годы я служил  в технических отделах по обслуживанию самолётов – свободных мест механиков не было, сначала в Черногорске (Хакасия), потом в Красноярске.  В начале 1947 г. меня перевели в  аэрофотосъёмочную эскадрилью, где до конца службы пришлось заниматься укладкой парашютов. В летние сезоны  мы работали в разных местах, на «точках», занимаясь аэрофотосъёмкой местности. В 1947 г. – в Туве. В 1944 г., суверенное государство - Тувинская народная республика, как-то тихо «присоединилась» к СССР на правах автономной области. Горячие  тувинские парни несколько раз стреляли по нам из-за речки, на берегу которой располагался наш палаточный лагерь. К счастью, никто не пострадал.

     В 1948 и 1949 гг. вели аэрофотосъёмку в Монголии, в 1950 г. на Камчатке, в 1951 в Архангельске, в 1952 – в Вологодской области.     Весной 1953 г.  я демобилизовался.     

    Пребывание на «точках», обычно где-нибудь в глуши, в палаточных лагерях     немного скрашивало непомерно длительный срок – 8 (!) лет срочной службы, из них более 7 лет – в мирное время. На точках  я стал заниматься охотой.  Поначалу где-то раздобыл одностволку 20 калибра, позже приобрел курковую тульскую двухстволку 16 калибра. А после возвращения с Камчатки, где нам, сержантам срочной службе, платили в 3 – 4 раза больше, чем на материке, приобрел за 1200 руб. (два моих камчатских оклада) немецкую бескурковку 12 калибра фирмы «Simson». Покупая это ружье, поставленное в нашу страну Германией в счет репараций, опасался, что оно окажется некачественным. Но нет, у немцев не принято работать плохо – ружьё было отличным! В меру легкое в сравнении с отечественными аналогами, прикладистое, удобное, с отличным боем – я много и успешно охотился с ним.  

     В Монголии, западнее Улан-Батора, много степных озер с водоплавающей дичью, которой монгольские охотники, по крайней мере в те годы,  не интересовались. Наши шоферы, возившие на американских «Студебеккерах» бензин из Союза за 1000 км, обеспечивали меня охотбоеприпасами. Я добывал уток, гусей, зайцев. В 1949 г. мы базировались западнее; там была возможность охотиться еще и на многочисленных в тех местах дзеренов - тысячные стада их бегали по степям. Мы, теперь уже несколько человек - гонялись за ними на студебеккерах и за несколько выездов  добыли около 50 этих антилоп. На полевых точках началась моя охотничья армейская карьера. Позже мне, сержанту срочной службы,  удалось организовать в нашей части охотничий коллектив, состоявший из 15 - 16 офицеров и меня -  «срочника». Пока часть находилась в Красноярске, весной и осенью, мы выезжали на охоту в окрестности города.

       Укладка парашютов отнимала немного времени. А так как на меня возложили охрану парашютной комнаты (парашюты тогда были шелковые, дорогие), где я и ночевал, появилось свободное время. Решил учиться - мои 9 классов не давали права на поступление в ВУЗ, а мне  хотелось получить высшее образование. Пришлось начинать со школьных курсов, многое уже забылось.  Отец высылал мне необходимые учебники и всё свободное время я плотно занимался. Весной 1951 г., когда эскадрилья базировалась в  Архангельске, сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости. Поступать собрался в  Ленинградскую лесотехническую академию, потому что там, на лесохозяйственном факультете, читали курс  охотоведения.  Но когда писал заявление в ЛЛТА, увидел в газете объявление о Московском пушно-меховом институте, о котором раньше не  знал. И мои документы с просьбой о зачислении, заочно, на  звероводно-охотоведческий факультет, отправил в МПМИ. Вступительные экзамены  успешно сдал по месту службы – в Архангельском лесотехническом институте.  Так, продолжая срочную службу, я стал студентом – заочником МПМИ. Нашему брату, срочнослужащим, учиться в ВУЗах тогда не разрешалось, но командование эскадрильи «закрыло глаза» и не препятствовало моей учебе.

    В 1951 г. началась, наконец, демобилизация 1927 г. рождения. Но по приказу министра обороны в авиации нас задержали еще на год  и только в 1952 г. отпустили, наконец, домой. Но у меня ещё не было специальности – окончил только два курса МПМИ, к тому же я женился, поэтому подал на сверхсрочную. Минимальный срок такой службы – три года. Но через год, воспользовавшись  формальным предлогом, я демобилизовался. Так закончилась моя армейская 9-летняя эпопея.

      В начале мая 1953 г. я  поехал на первую для меня полноценную экзаменационную сессию в МПМИ, в Балашиху.  Познакомился с коллегами – заочниками,  сдал большую часть экзаменов за II и III курсы.  После сессии вернулся в Красноярск; надо было искать работу. Ни в краевом обществе охотников, ни в конторе «Заготживсырье» - была в те годы такая серьёзная государственная структура, занимавшаяся разными заготовками, в том числе пушнины, мест не было. Но в районах пожалуйста - охотоведом районной заготконторы. Оклад – 480 – 500 руб. в месяц - гроши. Кое-как удалось пристроиться в краевой Госохотинспекции. Начальник – Иванов Алексей Васильевич - коренной якут, предложил мне временную работу – по трудовому соглашению. Кинолог инспекции немного «натаскал» по лайкам, и я ездил по районам, проводил выводки лаек, испытания по белке и соболю. Присвоили звание эксперта – кинолога по лайкам. Получал 800 руб. Скромно, но жить все-таки можно. Из поездок по районам Красноярского края осенью 1953 г. вспоминаются горы картофеля в больших огородах селян – шла уборка урожая. Люди накапывали по 400 – 500 ведер – хватало и себе, и скоту. А ведь это – холодная Восточная Сибирь! На Урале, где я  вырос, в Подмосковье, где позже часто бывал, картошки не меньше. То есть Россия, при наших-то земельных просторах, могла бы обеспечивать картофелем полмира! Однако ныне, в XXI веке, мы закупаем картофель в Египте, Израиле... Это куда же наши сверхпопулярные лидеры завели страну?!

    Съездил я на Алтай - за американскими норками:  шла их акклиматизация в Сибири. Поездка оказалась поучительной и познавательной. О ней написал и опубликовал позднее очерк в ж. «Охота и охотничье хозяйство»  (2007, № 12).  Занимался  также  отловом речных бобров для расселения.

       Через 1,5 года работы по договорам меня назначили на должность главного охотоведа инспекции вместо  М.В.Пинаева, избранного председателем краевого общества охотников. За несколько лет  работы  я объездил почти все районы края - от Таштыпского (Хакасия) и Шушенского до Диксона с проверкой заготконтор, организацией борьбы с браконьерством. Выявляли мы браконьеров и в окрестностях города, при отсутствии документов изымали оружие. Опасная работа.  Вот два памятных случая из тех поездок.

  Как-то около районного центра Емельяново мы с М.В.Пинаевым попытались отобрать ружье у одного из местных жителей – он подкрадывался к стайке уток на речке. Весенняя охота тогда была запрещена. Не отдал, вцепился мертвой хваткой. Эту сцену видели из деревни, и когда мы вышли на центральную улицу, где оставили машину,  вдоль неё во всю ширину на нас мчалась толпа – человек 20 разъяренных пьяных сельчан,  вооруженных кольями и вилами. Машины на месте не оказалось. На наше счастье на противоположной стороне улицы находилось помещение Сельсовета, почему-то открытое в воскресный день, и мы успели туда забежать. Толпа, уже не в полном составе, ворвалась следом, но там, в оплоте власти, они не решились нас избивать, тем более что через 2- 3 минуты подъехал наш шофер с двумя милиционерами. Он понял, что происходит... Естественно, никто из этих людей не был привлечен к ответственности...

     В другой раз, когда я отобрал винтовку ТОЗ у браконьера, охотившегося на косуль около села Ирбейское, и сдал её в Краевое управление МВД, меня долго трепала краевая прокуратура. К ним поступила большая жалоба о том, что я избил инструктора ДОССАФ, находившегося на тренировке по стрельбе, отобрал и присвоил винтовку, сорвал подготовку молодежи к службе в армии.  Выпутаться из этой истории помогла, видимо, не столько справка о сданной тозовке, сколько помощь пенсионера, бывшего заместителя прокурора  Красноярска, который был со мной в той поездке и подтвердил мои показания.   Не раз бывало, что на меня наставляли заряженное оружие, угрожали...

      Молод я был тогда, наивен и искренне верил, что вот еще несколько лет - и мы полностью ликвидируем это зло - браконьерство. Святая простота! Прошло более полувека, а браконьерства стало больше, оно  теперь изощреннее, наглее. Браконьеры, среди которых немало высокопоставленных чиновников и богатых людей, оснащены современными транспортными средствами вплоть до вертолетов, отличным оружием с лазерными и ночными прицелами. Они могут безнаказанно охотиться на редких краснокнижных животных, им всё сходит с рук, даже если их громкие акции приводят к человеческим жертвам... Видя такое отношение власти к охране, сбережению животного мира, поневоле думаешь, для чего рисковали мы  не только, как говорят, «шкурой», но подчас и жизнью! Сколько молодых, энергичных парней – охотоведов, егерей, настоящих патриотов, честно выполнявших свою работу, ушло из жизни от рук браконьеров! И продолжает уходить в наши дни! Ни серьёзными поисками убийц,  ни помощью семьям погибших власти себя не обременяли раньше, не обременяют и сейчас. Остается только выразить глубокое соболезнование семьям коллег, безвременно погибшим за правое дело. Обидно за державу…

    В конторе у меня тоже хватало дел. Тогда вся Госохотинспекция огромного Красноярского края – начальник, инспектор, охотовед и бухгалтер  - размещалась в одной небольшой комнате в деревянном двухэтажном доме Управления лесного хозяйства края, хотя  числилась инспекция в Краевом управлении сельского хозяйства. После окончания сезона охоты к нам поступало несколько десятков тысяч использованных  лицензий на соболя. Тогда на каждого зверька охотник получал отдельную бумагу. На обороте было несколько вопросов по экологии соболя, на которые охотнику полагалось ответить. Отвечали же, как правило, районные охотоведы, отвечали формально, в большинстве случаев одинаково на всех. Я должен был обработать горы этих бланков и сделать заключение о состоянии популяций соболя в крае –  о размножении, динамике численности, состоянии кормовой базы и т.д.  Было очевидно, что эта сизифова работа практически не имеет смысла, так как выводы основываются на недостоверных данных.

      По этому поводу я несколько раз писал в Главное управление охотничьего хозяйства при Совмине РСФСР. Предлагал внести   изменения в существовавшие порядки, связанные с соболями. В том числе и по поводу тогдашних семи цветовых вариаций шкурок, на которые они подразделялись при приемке и сортировке.

     Мои обращения, а надеюсь, что я не один писал на эти темы, привели в конце концов к тому, что на всех соболей, которых разрешалось добыть  охотнику, ему стали выдавать одну бумагу, а число цветовых категорий соболей сократили до четырёх.

     Выполнил я в те годы большую, по существу научную работу – подготовил альбом большого формата, в котором вычертил схемы ареалов всех промысловых зверей края, уточнил состояние их запасов. При этом  использовал многолетние данные заготовок,  материалы учетов – кое-где они были проведены, опросы многих специалистов и охотников, некоторые собственные и кое-какие литературные источники. Получился солидный, корректно исполненный труд, который, как я сообразил позже, мог бы стать основой приличной кандидатской диссертации. Один экземпляр ушел в Главк, второй остался в инспекции; дальнейшая судьба их мне не известна.

       Помимо служебных дел иногда удавалось неплохо поохотиться. Раза три, весной, стрелял уток на озере Белом в Ужурском  районе. Дважды сплавлялись с друзьями-охотоведами по р.Чулым. Первый раз с Гришей Якушкиным на небольшой деревянной лодке проплыли от села Назарово  до  Ачинска – около 400 км, прямо вслед за ледоходом. Охотились на уток, гусей. Через два года с Костей Нумеровым начали сплав выше по течению и до того же Назарова прошли около 600 км. На этот раз плыли на несерьёзной внешне лодочке – на жиденькие алюминиевые трубки натянут брезент, но это не байдарка. Однако она успешно выдержала плавание, причем река в тех местах более быстрая, опасная, с шиверами и перекатами.

    Еще раз с одним из егерей мы сплавлялись вниз по р. Бол.Кемчуг; та поездка была связана с отловом бобров. Плыли на небольшой деревянной плоскодонной лодочке; предстояло пройти около 100 км, что можно было сделать, не торопясь, за два дня. Но в первый же день мы перевернулись – за крутым поворотом реки почти всю её ширину закрывала упавшая ель. Увернуться не успели, течением лодку придавило к кроне дерева и перевернуло. Я стоял с шестом, поэтому успел прыгнуть на ветви и  переполз через ель, егеря утянуло под крону. Но оба благополучно выбрались, хотя продукты и вещи испортили или утопили. Несколько спичек удалось высушить –  я несколько минут крутил их в моей, тогда еще хорошей шевелюре. Развели костер, обсушились, поплыли дальше.  

    Очень нравились мне эти сплавы. Места малолюдные, интересная природа, охота. Мой Simson  хорошо показал себя на охоте – бой был отличный. Охотился на косуль, на маралов на солонцах, тут пришлось поучиться варить панты; охотился на них и осенью во время гона. Тогда у меня уже был карабин - подержанная немецкая армейская винтовка калибра 7,92 мм. 

    Тем временем в стране под руководством неугомонного Н.С.Хрущева шли реформы. Никита Сергеевич был сложной личностью и на фоне других руководителей СССР сделал для людей и страны немало добра. Разоблачение культа Сталина, общее смягчение режима, разрешение публикаций Солженицына, Германа и др., пенсии колхозникам. Конечно, не все его дела оказались такими же полезными для народа.

     В пору его правления Московский пушно-меховой институт ликвидировали! Для слаженного, успешно и плодотворно работавшего коллектива преподавателей и студентов это стало настоящей трагедией. Первым надо было искать работу, вторым – где-то доучиваться. Я к тому времени окончил 4 курса. Нас, охотоведов, отправили в Иркутск – в убогий, по сравнению с МПМИ, Иркутский сельхозинститут, звероводов и товароведов приютила  Тимирязевская академия, каракулеводы переехали в знойный Самарканд. Богатые коллекции чучел зверей и птиц, мехов и шкурок пушных зверей,  охотничьего оружия, обширная библиотека  частично были переданы другим вузам, частично  расхищены. Достаточно подробно история разгрома успешного, в те годы единственного в стране института, выпускники которого шли нарасхват, описана С.А.Корытиным, в книге «Храм Дианы на Пехре»* (*С.А.Корытин, В.А.Игнатьев, Киров, 2006 г., 550 с.). После МПМИ в Балашихе, в чудесном месте - бывшей усадьбе князей Голицыных - создали ВСХИЗО – заочный сельскохозяйственный институт. Несколько лет спустя, когда от МПМИ уже ничего не осталось, во ВСХИЗО организовали заочное отделение охотоведения....    

      Нам, всем охотоведам, пришлось  доучиваться в Иркутске.  Я закончил институт с красным дипломом, что среди заочников случалось не часто. Имея диплом ИСХИ, я предпочитаю считать себя «пушмеховцем»...

     Удовлетворение от успешного окончания ВУЗа было омрачено тяжелой трагедией в нашей семье. Когда я был на последней сессии в Иркутске, на Урале от руки браконьера погиб мой брат Болеслав.  Умный, цепкий, молодой, он работал главным инженером крупнейшего в регионе зерносовхоза, пользовался уважением рабочих и руководства. Тогда весенняя охота в Челябинской области была запрещена. В служебной поездке он проезжал мимо одного из озер. На берегу сидел в скрадке браконьер. Брат попытался заставить его прекратить охоту,  для  чего стал разбирать его тростниковое укрытие. Тот выстрелил в упор, с трех шагов...  Съездили всей семьёй на Урал, простились с братом...

   У меня к тому времени окончательно созрело решение перебраться куда-нибудь поближе к природе,  лучше всего в заповедник.

   В 1958 г. Правительство России приняло решение об организации новых и  восстановлении нескольких ранее существовавших, но закрытых заповедников. По моей просьбе меня перевели на должность старшего научного сотрудника,  зоолога-териолога,  в восстанавливаемый Башкирский заповедник – хотелось быть поближе к родителям.

     Центральная усадьба заповедника  находилась в лесной глуши, в стороне от крупных населенных пунктов и даже дорог. Мне с семьёй предоставили квартиру из двух комнат и кухни, с двумя печами.  Дров требовалось много, готовить их надо было самому. Пришлось заниматься и огородом, выращивали картофель, другие овощи. В научной части работали две девушки – ботаник Н.Мельникова и орнитолог М.Творогова, энтомолог Н.Латышев и пчеловод В.Чиглинцев. Мне поручили инвентаризацию млекопитающих и рептилий на заповедной территории; кроме того, я изучал результаты выпуска маралов, завезенных в заповедник  из маральников Алтая в 1941 г. Работа была новой для меня, интересной. Часто выбирался – на лыжах или пешком - на полевые работы в угодья. Места там горные, лесные - красивые, живописные. В помощники мне назначили местного жителя, егеря Мухаммеда Багаутдинова.  С ним, иногда вместе с другими научными сотрудниками мы посещали  отдаленные угодья, в том числе Прибельский филиал заповедника, расположенный на р. Белой. Там находится  широко известная  Капова пещера.

      В лесах, в окрестностях заповедника, некоторые местные жители, башкиры, занимались бортевым пчеловодством. Эта древняя, оригинальная форма «разведения» пчел еще сохранялась в тех местах. Мне, по заданию Главка, дополнительно пришлось заниматься истреблением волков с помощью опасного яда - фторацетата бария.  Тогда же я убедился, насколько опасен этот яд. Съевший отравленную приманку волк иногда уходил далеко, после снегопадов найти его не всегда удавалось. Тушу расклевывали птицы, отравлялись, их находили и поедали лисицы и тоже травились. Такая  драматичная  цепочка отравлений убедительно свидетельствовала о недопустимости применения этого яда.

      На территории заповедника тогда было  много медведей. Директор В.Н.Иванов  в первую же осень поручил мне  организовать отстрел медведицы с медвежатами – их следы были обнаружены в начале октября в нескольких километрах от посёлка. Такое задание оказалось возможным  в заповеднике потому, что за два года до его  восстановления медведи  убили и съели в этих местах трёх женщин, и Василий Михайлович опасался новых нападений. Втроём с егерями мы выследили и отстреляли медведицу массой более 200 кг и трех крупных –по 50 - 60 кг.- медвежат–сеголетков.  В глазах односельчан мы выглядели героями, но директору  пришлось оправдываться – устраивать такие акции в заповеднике без ведома Главка не разрешалось.  

    В 1961 г. я сдал экзамены и был зачислен в заочную аспирантуру Уральского института экологии растений и животных, руководил которым  академик С.С.Шварц.  Темой для исследования выбрал итоги акклиматизации алтайского марала на Урале.  У меня уже были   кое-какие материалы по этой теме, опубликована первая статья.   Но в этом же году мне пришлось покинуть заповедник  из-за разногласий с новым директором.   В это время меня вызвали в Главк и предложили организовать в Красноярске и возглавить  Восточно-Сибирскую охотустроительную экспедицию.  Тогда функционировали уже две такие экспедиции - Центральная в Москве и Западно-Сибирская – в Новосибирске.

    Так я снова оказался в Красноярске. Квартиру мне с семьёй предоставили в посёлке заповедника «Столбы», в конторе выделили две комнаты для экспедиции, в отдельном доме - общежитие для нескольких наших сотрудников. Деятельность на новом месте я начал  с подбора кадров – бухгалтера, охотоведов, чертёжников. Мы должны были, на первых порах, заниматься  проектированием спортивных охотничьих хозяйств. Вскоре удалось сформировать Красноярскую партию, и мы энергично начали работу в крае. С учетом пожеланий руководителей, активистов районных обществ охотников подбирали подходящие участки местности, согласовывали в администрациях, оформляли необходимую документацию, схемы. Работу вели, в основном, в магистральных – вдоль Транссиба, и южных районах края, где был спрос на спортивные охотничьи хозяйства.

    Вскоре удалось укомплектовать Иркутскую партию, она приступила к работе, а я начал я формирование такой же в Хабаровском крае.  В Красноярске Управление охотничьего хозяйства возглавлял всё тот же А.В.Иванов.  У нас с ним возникли разногласия – он требовал, чтобы на выделенных под хозяйства территориях мы  проводили учеты промысловых животных. Вроде бы правильное требование. Но, во-первых, учеты большинства охотничьих видов зверей возможны только зимой, по следам на снегу, то есть летом мы должны были приостанавливать работы. Во-вторых, земли для организации спортивных хозяйств выделялись, как правило, в обжитых, освоенных местах, где издавна ведется любительская охота и дичи  остается мало. Подразумевалось, что охотничий коллектив, получив в пользование территорию – будущее охотхозяйство, позаботится о сохранении и увеличении запасов зверей и птиц на его территории, то есть будет заниматься охраной угодий, биотехнией. Если нет дичи, какой смысл содержать   хозяйство? Вот из этих соображений я отказывался заниматься учетами, считая это пустой тратой времени, задержкой в работе, а  Иванов настаивал, жаловался в Главк.

     Меня по-прежнему тянуло в природу, мне хотелось  снова работать в заповеднике. Заместитель начальника Главохоты Н.Ф.Круторогов обещал  перевод, если я найду и подготовлю человека, который заменит меня на посту начальника  экспедиции. Через год я нашел такую  замену в лице опытного охотоведа и хорошего человека  В.А.Москова, и  передал ему экспедицию. Однако мой перевод в какой-либо заповедник не  состоялся, «сработали» жалобы Иванова, и я уволился по «собственному желанию». 

          В то время в печати, особенно в «Комсомолке», часто писали о «Кедрограде». Где-то на Алтае комсомольцы пытались создать предприятие по комплексному использованию богатств кедровой тайги, в том числе запасов охотничье-промысловых животных. Случайно от коллеги – Г.А.Соколова, недавно побывавшего на Алтае, узнал, что в «Кедроград» требуется охотовед.  Мне удалось связаться с директором этого хозяйства  Малаховским и получить согласие на мой приезд туда. Я выехал, не представляя, что ждет меня на новом месте...

     В 60-е гг. ХХ века и  позже, вплоть до «бурных»  90-х, та часть Алтайской горной страны, которую принято называть Горным Алтаем, называлась Горно-Алтайской автономной областью, входившей в Алтайский край. Площадь – 92,6 тысяч кв. км, населения – 180 тысяч. Столица с 1947 г. -  Горно-Алтайск (ранее – Улала), жителей в нём – около 40 тысяч.  В начале 90-х гг. автономная область стала республикой в составе Российской Федерации, а численность населения субъекта страны к настоящему времени  подросла до 200 с небольшим тысяч. В столице региона жителей теперь немногим более 50 тысяч.

     Основные занятия местного населения – животноводство, лесозаготовки, охота. Действовали также несколько небольших горнорудных предприятий, в городе работали мелкие цеха по производству обуви, швейных изделий и т.п

 С начала 50-х гг. прошлого века объёмы лесозаготовок резко увеличили, для чего было создано несколько новых леспромхозов.  Самым мощным был Каракокшинский, с годовым объёмом лесозаготовок около 350 тысяч кубометров. Центральная усадьба размещалась в с. Каракокша, в  80 км от столицы области. Лесозаготовки велись в окрестностях центральной усадьбы и еще на нескольких лесоучастках. Один из таких участков, в пос. Уймень, расположенный в 27 км от Каракокши, в 1960 г.  был преобразован в самостоятельное предприятие – Горно-Алтайский опытный леспромхоз по комплексному использованию богатств кедровой тайги.

    Произошло это событие по инициативе группы молодых инженеров – выпускников Ленинградской лесотехнической академии. Активно  выступая против масштабной вырубки ценнейших кедровых лесов Алтая, они хотели доказать, что прижизненное использование всех полезностей кедровников может быть экономически выгодно.  Средства массовой информации, особенно «Комсомольская  правда» и «Литературная газета»,  подняли большой шум вокруг этого хозяйства.  Красочно и убедительно писал В.И.Чивилихин – известный в стране журналист и писатель. Он и дал этому предприятию, а вместе с ним и посёлку Уймень громкое название – «Кедроград». Идеи «кедроградцев» нашли широкий отклик, поддержку у молодежи. Нашлось немало желающих приехать на работу в Кедроград.

    Леспромхоз в Уймене был вторым этапом существования этого опытного предприятия. Первоначально оно возникло на базе Чойского лесхоза. Инициатором, вдохновителем его создания был незаурядный, активный человек, выпускник ЛЛТА Ф.Я.Шипунов, в будущем  ученый - географ и эколог. После перевода опытного хозяйства в Уймень и доведения до него обязательного плана лесозаготовок, Фатей  Яковлевич, человек бескомпромиссный, не  мог согласиться с  рубками кедра и покинул Алтай.

    Вот в этом хозяйстве летом 1962 г. оказался и я. Поселок Уймень находится  на берегу одноименной речки, в глубине гор и кедровой тайги, за 2,5 сотни километров от железной дороги. Никаким «градом» здесь, конечно, и не пахло. И даже добраться туда было  не просто. Я два или три дня просидел в крохотном Майминском аэропорту, пока смог вылететь на вертолете МИ-1 до Каракокши.   Далее доехал на случайном грузовике.

     Уймень–небольшой поселок лесозаготовителей, в те годы летом утопал в грязи, зимой - в снегах. В нём, на базе Уйменского лесоучастка Каракокшинского леспромхоза, и обосновался небольшой Горно-Алтайский опытный леспромхоз с годовым объёмом лесозаготовок в 50 тыс. кубометров. По рекам Уйменю, Каракокше и Бие заготовленный лес, молем, то есть «врассыпную», сплавляли в  Бийск, где перерабатывали. Площадь закрепленных за хозяйством лесных, с преобладанием кедра  горно-таёжных угодий составляла 275 тыс. га.

      Руководили предприятием молодые выпускники ЛЛТА. Они хотели доказать, что при полном, комплексном освоении всех  ценностей кедровой тайги – орех, смола (живица), лекарственные травы, ягоды, охотничьи животные - пушнина, мясо, панты маралов), можно создать рентабельное предприятие без промышленных рубок кедровников. Но это были идеи; кстати, их очень «подогрел» необычайно обильный, «фантастический» урожай кедрового ореха осенью 1960 г. О том урожае, причем в первый год существования опытного хозяйства в Уймене, очевидцы рассказывали: «Вдоль лесовозных дорог лежали валы огромных фиолетовых шишек...»; «МАЗы (полно-приводные автомобили - лесовозы) застревали в больших кучах  шишек под кедрами». В тот год «кедроградцы», не имея опыта такой работы, используя кустарное оборудование при переработке шишек, сумели заготовить более 100 тонн ореха! Столь обильного урожая за прошедшие с тех пор 50 с лишним лет больше было...

     Но орех вышестоящее руководство не интересовал, от предприятия требовали безусловного выполнения плана лесозаготовок. Всё остальное – постольку, поскольку на это оставались время, силы и деньги. В итоге всё так называемое побочное пользование в лесах шло кое-как, через пень – колоду.

     Директором леспромхоза тогда был  Малаховский (имя, отчество, к сожалению, не помню), главный инженер – В.Ф.Парфенов. Он отвечал за выполнение плана лесозаготовок, то есть непосредственно руководил вырубкой кедровников. Однако, благодаря ярким публикациям В.И.Чивилихина, да и активной саморекламе Парфенова, он почему-то считался главным защитником кедра, борцом за его сохранение...

     У молодых руководителей было много идей по поводу того, каким следует быть предприятию, чем и как заниматься коллективу, и в жарких спорах на эти темы в кабинете директора проходили  дни и недели. Попасть в директорский кабинет, чтобы решить какой-нибудь вопрос, даже мне, одному из инженеров, было не просто. Лесозаготовки же шли со скрипом. Техника старая,  изношенная, часто требовался ремонт, запчастей не хватало. Дисциплина  на производстве «хромала» - процветали пьянки, прогулы. Молодые руководители, в первую очередь главный инженер, просиживая в кабинетах, не справлялись с производственными проблемами. План лесозаготовок обычно не выполнялся.

     Как охотовед я занимался организацией охотничьих дел, прежде всего пушного промысла. Право заниматься охотничьим хозяйством, в том числе заготовкой пушнины, было предоставлено опытному леспромхозу специальным распоряжением Совмина РСФСР. Постоянных охотников у нас было 15 человек. И хотя они работали на предприятие, сдавая пушнину, однако в штате не числились, стаж им не засчитывался, оплачиваемого отпуска не полагалось.

        Войдя в курс дел, я пытался  сделать более или менее организованным, управляемым охотничье хозяйство в предприятии. Однако, мои усилия  натыкались на подчас вредные для дела идеи молодых, амбициозных руководителей. Больше других мешал всё тот же Парфенов, считавший себя крупным специалистом и в делах охотничьих. В частности он, правдами и неправдами  добивался, чтобы штатные охотники входили в состав лесничеств. То есть руководить делами охотничьими я должен был через лесничих, а им это было не нужно.  Я считал, что всеми охотничьими делами в предприятии должен заниматься самостоятельный, подчиненный директору отдел охотничьего хозяйства.  

      Быт складывался трудно. Большинство молодых инженерно – технических сотрудников леспромхоза  жили в 4-х квартирных щитовых домах. В разобранном виде их везли из Карелии на Алтай, причем последние 250 км - на автомашинах, по скверным дорогам. Надо же было додуматься тогдашнему Госплану или Министерству лесного хозяйства – за тысячи километров везти в лес деревянные, убогие, недолговечные домики!

      Из мебели мне от прежнего хозяина досталась пара табуреток да ещё лайка, кобель, по кличке «Брэнди». У меня он стал «Брынькой», отличной рабочей собакой, и мы с ним немало и успешно охотились. Железную кровать мне выписали со склада.  Этажерку  и некое подобие шкафа я соорудил сам. В общем, быт тогда, в щитовом доме с непременными, не изводимыми клопами, был до предела скудным. Ко мне в эту глушь приехала новая жена – Н.С..Мельникова, ботаник по образованию. Надежда Степановна оказалась той женщиной, женой, о какой я мог только мечтать.  Родом из Подмосковья, из крестьянской семьи, она окончила биофак Московского университета. Ни одного упрека от неё, жившей до этого в достаточно комфортных условиях, я не слышал. Как ни тогда, ни позже не было ни единого упрека в том,  что мало зарабатываю... Для неё нашлось место в лесном отделе, где она занималась вопросами посадок кедра.

        Жизнь и работа  в Уймене постепенно входили в некую стабильную колею. Зимой я занимался учетами промысловых зверей, посещал охотников на промысле, для чего пришлось приобрести охотничьи камусные лыжи. В выходные, если был дома, катались с женой на спортивных лыжах в окрестностях посёлка. Летом с кем-нибудь из охотников ездили верхом на лошадях по угодьям. С большим интересом, восхищаясь красотой живописных горных ландшафтов, изумительных озер, я знакомился с замечательной природой Горного Алтая. Тогда же меня огорчило и заставило задуматься отсутствие рыбы в  большинстве красивейших горных озер. Иногда удавалось  поохотиться на маралов, медведей. На добычу маралов мы получали лицензии в Госохотинспекции; медведей можно было стрелять без разрешений – они тогда считались вредными хищниками, за них даже премию выплачивали.

       Положение дел в предприятии улучшилось, когда директором вместо Малаховского назначили немолодого, без высшего или даже среднего образования, но опытного хозяйственника, по-житейски мудрого, умного Николая Павловича Жидеева. Меня, вероятно с его подачи,  вскоре выбрали председателем рабочего комитета – отбиться не удалось. Общими усилиями подтянули трудовую дисциплину - прекратились прогулы, меньше стало пьянства, планы стали выполняться, заработки рабочих подросли.

     Штатные  охотники тогда крайне неудовлетворительно обеспечивались охотбоеприпасами, капканами, снаряжением для охотничьего промысла. По линии лесного хозяйства нам могли поставить всего лишь одноствольные дробовые ружья 16 калибра, мало подходящие для промысловой охоты. Добывать мелких пушных зверей удобнее и выгоднее экономически из ружей мелких калибров – 28, 32, или винтовок ТОЗ. Охотники сами крутились, доставали необходимое. Я вскоре установил надежные контакты в Горно-Алтайске с областным Обществом охотников и рыболовов, с Заготуправлением Облпотребсоюза, а позже непосредственно с заводом - производителем капканов (в Горьковской тогда области). Положение дел в охотничьем хозяйстве постепенно налаживалось. Поскольку в поселке проживало еще  немало охотников-любителей, мы организовали в Уймене первичный охотколлектив, вошедший в областное общество охотников. В нём состояло более 80 человек.  Охотники,  как и другие  работники леспромхоза, занимались заготовкой кедрового ореха, добывали маралов с целью поставки лобовых пантов на экспорт и мяса для снабжения рабочих. Я прочитал несколько лекций по охотничьей тематике, проводил беседы на эти же темы. Охотничьи дела в леспромхозе и посёлке успешно развивались. Постепенно улучшались и бытовые условия.  Осенью 1963 г. нам с женой выделили более комфортную квартиру в новом, из бруса, двухквартирном доме. У нас только что появился первенец – сын Алеша.

    Весной 1964 г. опытный леспромхоз из Уйменя приказом Министерства лесного хозяйства перевели в пос. Иогач,  на берег Телецкого озера. Помимо Иогачского, более мощного леспромхоза, к нему присоединили Телецкий лесхоз, созданный на месте ликвидированного в 1961 г. большого Алтайского заповедника. Идея такой реорганизации родилась у меня после ознакомления с существовавшим тогда положением дел. Все три хозяйства – леспромхозы в Уймене, Иогаче и лесхоз с центром в Яйлю -  входили в одно ведомство - Министерство лесного хозяйства РСФСР и проведение подобной реформы не составило труда. «Протолкнул» её в Министерстве начальник  экспедиции, проводившей лесоустройство «Кедрограда», В.И.Телегин, которого я убедил в целесообразности подобной реорганизации.

    На новом месте возможности развития охотничьего хозяйства существенно выросли – теперь площадь охотничьих угодий составляла 1275000 га. Охотников у нас стало почти втрое больше. Мне к тому времени   удалось добиться заметного улучшения как охотничьих дел в предприятии, так и положения охотников. Был создан, наконец, самостоятельный отдел охотничьего хозяйства - Парфенов  при активном содействии Чивилихина перебрался в Москву, получил должность в Министерстве лесного хозяйства и в мою работу больше не вмешивался. Охотники теперь числились в штате хозяйства, их статус сравняли со статусом рабочих леспромхоза – им засчитывали трудовой стаж, предоставляли оплачиваемый отпуск, выдавали спецодежду как вальщикам – суконную куртку и брюки, резиновые сапоги и пр. Боеприпасы для охоты, капканы они могли приобретать по льготным ценам. Я разработал несложную премиальную систему и теперь, при выполнении индивидуального плана, они получали небольшие премии.

     Наша работа шла успешно, планы заготовок пушнины перевыполнялись, охотники вне сезона охоты, в соответствии с планом – графиком, который я согласовывал с ними и со службами леспромхоза,  активно участвовали в заготовках кедрового ореха, ивового корья, бадана, работали на нижнем складе где, занимались разделкой древесины. Успешно выполнялись и планы лесозаготовок.  

    Но вместе с  тем  вокруг охотничьего хозяйства леспромхоза постепенно нарастал клубок проблем. Заготуправление Горно-Алтайского Облпотребсоюза – прежде монополист во всех охотничьих делах автономной области,  постоянно пыталось лишить «Кедроград» права самостоятельной заготовки пушнины. Особенно задела  руководство кооперации передача нам большой площади еще недавно заповедных, перспективных угодий. В конце концов они добились распоряжения Горно-Алтайского облисполкома, которым нас обязали сдавать всю заготавливаемую пушнину в их систему. Теперь часть наценки на пушнину, а это всего-то 34% от закупочной стоимости, выплачиваемой государством заготовителям, доставалась Потребсоюзу. И без того небольшие доходы леспромхоза от охотничьего хозяйства сократились, соответственно сократилось и внимание руководства к этой отрасли. Надо было начинать борьбу за восстановление  права заготавливать пушнину самостоятельно. А это не просто – надо искать каналы выхода на Совмин РСФСР. Наши  трудности достигли апогея с появлением нового главного бухгалтера.  Новый «финансовый бог», приняв дела, «зарубил» охотникам премии, бесплатную спецовку, льготы на приобретение  боеприпасов.  Предстоял новый виток серьёзной борьбы за права охотников, теперь еще и с бухгалтерией леспромхоза. Вся эта постоянная, бесконечная, нудная борьба мне уже крепко надоела. В перспективе просматривалась полная безнадёжность, бесперспективность по совершенствованию, развитию и укреплению охотничьего хозяйства в лесозаготовительном предприятии. Надо было на что-то решаться.

     Как раз в это время освобождалось место заведующего Телецким стационаром Биологического института Сибирского отделения Академии наук СССР (БИ СО АН), и мне предложили занять его.  Я подал директору заявление об увольнении по собственному желанию.

   Теперь коротко о том, что такое Телецкий стационар. После закрытия в 1961 г. Алтайского заповедника, на его базе, по решению Президиума СО АН СССР, было создано небольшое –  5-6 штатных единиц - подразделение Биологического института для  продолжения многолетних наблюдений в природе, начатых сотрудниками научного отдела заповедника.   Разместился Телецкий стационар в пос. Яйлю - бывшей центральной усадьбе заповедника, на берегу Телецкого озера.

     Директор Телецкого лесхоза, образованного на месте заповедника, выделил стационару в аренду несколько помещений для жилья и работы. После объединения лесхоза с опытным леспромхозом в Яйлю осталось  Телецкое лесничество. Там мне предстояло теперь работать.

    Яйлю –небольшой поселок, жителей  в те годы - 150 душ. Сообщение с  поселком зимой по льду Телецкого озера  (28 км.)  на лошадях, летом - на каком-нибудь водном транспорте. Весной и осенью попасть в Яйлю было трудно. Моё назначение состоялось в  декабре 1964 г. Жена работала в Иогачской средней  школе, и мы решили, что пока я буду в Яйлю один.

     Теперь судьба давала мне шанс вернуться к занятиям, связанным с природой, приступить к  научным исследованиям,  хотя бы просто  наблюдениям за дикими животными в природе, а интерес к их жизни у меня проявился давно. Правда, возраст приближался к 40 - многовато для начинающего научного сотрудника. Но как бы то ни было, я начал работать в Биологическом институте СО АН СССР  в должности младшего научного сотрудника, с исполнением обязанностей заведующего Телецким стационаром и окладом 105 рублей в месяц.

    До конца зимы я еженедельно ходил в Яйлю на лыжах по льду озера. В понедельник уходил, в пятницу возвращался. На жилье и питание устроился в небольшой квартире орнитолога В.Н.Воробьева. Сам он зимой жил в Новосибирске, в Академгородке, а в  Яйлю оставалась его мать, Зоя Никифоровна. У этой, редкостной доброты женщины, я и столовался за скромные деньги. Съездил в Новосибирск, в институт. Определился с темой своей научной работы. Естественно, выбрал экологию марала. Научным руководителем  стал К.Т.Юрлов.

    Начал осваиваться на новом месте. На меня возложили и материальную ответственность за все хозяйство стационара. Зимой, находясь в Яйлю, просматривал литературу (там оставалась часть библиотеки заповедника). С лаборантом А.С.Санаровым, жителем Яйлю, выходили на полевые работы. По льду озера, с грузом на санях, которые тащили сами, забрасывались на пустующие кордоны по берегам, вели наблюдения в природе.  

   Много времени у меня отнимали хозяйственные заботы. Лесничество в Яйлю нуждалось в жилых помещениях, нам отказывали в аренде. Мне  удалось, по согласованию с Крайлесоуправлением и  дирекцией Института, перебазировать стационар в пос. Иогач. Условия работы для научных сотрудников улучшились - в Иогаче средняя школа, сельская больница, неплохое снабжение,  автобусное сообщение с районным и областным центрами.  

    Правда, в дальнейшем выяснилось, что размещение стационара почти в центре большого рабочего посёлка тоже не очень удачный вариант. В 1967 – 68 гг. я смог «выхлопотать» свободный тогда земельный участок колхозной земли площадью 5 га на правом берегу Телецкого озера, в километре выше турбазы «Золотое озеро». Территорию огородили, построили два двухквартирных дома, баню, некоторые  хозяйственные постройки. *

* ( сноска) Историю длительных хлопот с этими делами я описал в статье: «К 50-летию Телецкого стационара ИСИЭЖ»  (Алтайский зоологический журнал. Вып.4, 2010. С.106-114). ИСИЭЖ – Институт систематики и экологии животных – так ныне называется бывший Биологический институт.

    Немало сил и времени у нашего небольшого (4-5 человек) коллектива занимало благоустройство территории стационара. Каждую весну все мы  трудились на её очистке от валежника, бурно разраставшихся кустарников. Сажали декоративные, плодовые деревья, ягодники. Ныне её украшают посаженные нами красавицы  лиственницы, липы, яблони нескольких сортов, лещина, венгерская сирень, рябинолистник и др. Всего мы высадили более 200 саженцев. К сожалению, в последние 20-25 лет  за посадками почти не ухаживали, и ныне  состояние их неважное.  

   В 70 – 80 гг. материальное снабжение в системе СО АН было вполне удовлетворительным. В 1965 г. мы имели две моторных лодки - «Казанки»  с подвесными моторами «Москва» мощностью 10 л/с, и  подержанный, закрытый 5-6– местный катер со стационарным двигателем в 70 л/с – «Наука-2». В связи с большим расходом бензина использовали его не часто - обычно в случае приезда начальства или других «высоких» гостей. В дальнейшем мы получили более сильные моторы «Вихрь», лодки улучшенных модификаций, потом мотоцикл «Урал» с коляской, а еще через год – УАЗ-452 (фургон).

     Неплохая техническая оснащенность стационара позволяла нам принимать за летний сезон от 40 до 80 и более  приезжих. Ехали сотрудники нашего Института – энтомологи, «лесники», паразитологи, териологии, орнитологи, проводившие исследования на Алтае; приезжали ученые других НИИ СО АН, ВУЗов, причем не только сибирских, но и центральных, в том числе МГУ. Посещали стационар ученые из-за рубежа, журналисты, писатели. Большинство посетителей занимались научными исследованиями по своему профилю, других интересовало Телецкое озеро – уникальный водоём. Сотрудники БИ СО АН нередко приезжали семьями – просто отдохнуть в хорошем месте, на природе. Приезжали на практику студенты – биологи из разных ВУЗов, иногда с руководителями, иногда без – тогда я занимался с ними. По предварительной договоренности несколько раз приезжали студенты из Киевского университета, которые принимали участие в моих экспедициях в высокогорье Алтая и участвовали в наблюдениях за крупными млекопитающими.

    Популярность, известность Телецкого стационара в 70-е - 80-е годы росла, у нас проводились различные семинары, совещания.

         Несмотря на многочисленные хозяйственные дела, я при любой возможности выезжал на полевые работы – то верхом, если удавалось выпросить лошадей в леспромхозе или заповеднике* ( *Сноска:   Алтайский заповедник восстановили в1967 г.),  то на моторной лодке,-  обычно до южной оконечности озера, откуда поднимался в горы,  проводил намеченные наблюдения за маралами; попутно собирал материал по экологии других зверей, в первую очередь крупных. Высоко в горах, выше границы леса, с помощью хорошей оптики  наблюдать за ними можно визуально. Не уставал  восхищаться красотой горных ландшафтов, много фотографировал.     

    В начале 80-х годов мы создали на стационаре вольерное хозяйство для более основательного изучения биологии диких копытных. У нас содержались сибирские косули, горные бараны-архары (аргали), горные козлы, кабарги.

       В 1967 г. я поступил в аспирантуру в нашем Институте. Определил тему будущей диссертации - «Марал (далее латынь) на Северо-Восточном Алтае».  Работу закончил к осени 1970 г, однако защитил диссертацию только в 1971 г.  В начале 1972 г.  получил диплом кандидата биологических наук, а в 1974 г. ВАКом, по представлению дирекции Биологического института, мне было присвоено ученое звание – старший научный сотрудник.

    После защиты диссертации я продолжал заниматься изучением  практически всех крупных зверей Алтая – копытных, бурого медведя, публиковал научные статьи в сборниках, журналах.  Постоянно, в популярной форме, писал о природе Алтая.

    В 1982 г. в Барнауле тиражом в 10,0 тыс. вышла  моя первая небольшая научно-популярная книга «Звери в горах». Широкий резонанс в лесном сообществе вызвала моя статья против безжалостной, безобразной вырубки бесценных при жизни алтайских кедровников -  «Телецкое озеро, кедровники и «Кедроград», мифы и реальность» в журнале «Сибирские огни» (1984 г., № 6).

    Освобождение в 1990 г., по моей просьбе, от заведования стационаром давало возможность полностью  сосредоточиться на научной работе. В конце 80-х, начале 90-х гг. я подготовил рукопись книги о копытных Горного Алтая. Её одобрили, надо печатать. Но уже начались проблемы с финансированием, издать (тираж 2,5 тыс.) удалось благодаря финансовой поддержке директора одного из коммерческих банков.

     К 2004 г. я подготовил рукопись книги о всех крупных зверях Алтая. В Институте одобрили, но тогда денег совсем не было, предложили искать самому.   Кто-то из знакомых посоветовал обратиться за помощью к хозяевам турбазы «Золотое озеро» - там, дескать, богатые люди.  Удалось встретиться  с владельцем турбазы - Сергеем Грантовичем  Хачатуряном, предпринимателем из Барнаула. Он обещал помочь на условиях: мне, автору, - треть тиража, две трети – ему. 200 тыс. руб. - сумму, необходимую для издания  книги, он выдал мне наличными в Барнауле. В результате  книга  «Звери Алтая» (подзаголовок – «Крупные хищники и копытные»), тиражом 1000 экз., с черно-белыми и цветными фотографиями вышла  в сентябре 2005 г.

   С.Г.Хачатурян профинансировал, на прежних условиях, издание еще нескольких моих книг.    Однако после 2006 г. в его бизнесе возникли проблемы, и наше сотрудничество  прекратилось. К тому времени, благодаря его поддержке, моё материальное положение несколько улучшилось, установились контакты с несколькими издательствами, и можно было самостоятельно, за свой счёт, решать проблемы издания (и переиздания) последующих книг.

   На конец 2014 г. опубликовано 12  моих книг.   Они будут полезны читателям, которых интересует мир зверей юга Западной Сибири. Других столь же полных сведений по этой  теме нет, есть лишь отдельные, разбросанные по разным изданиям статьи по частным вопросам.

     Я  глубоко признателен Сергею Грантовичу Хачатуряну.   Он помогал не только мне, но и многим местным художникам, писателям, поэтам.  О сотрудничестве с ним я написал очерк* (СНОСКА * «Звери Алтая. И люди». Он  вошел в книгу об этом незаурядном человеке  (Е.Балакина. Сергей Хачатурян. «Всё остается людям». Барнаул. 2013. 350 с.). В 2012 г. Сергей Грантович, не дожив и до 60 лет, скончался от сердечного приступа. Светлая ему память!

     Сейчас занимаюсь тем, что на основе собственных отрывочных наблюдений, опросов охотников, знакомства с литературой, с учетом ранее накопленных материалов, пишу научные статьи,  они публикуются  в бюллетене МОИП, других журналах, сборниках. С публикацией моих материалов ныне проблем нет. Всего к этому времени увидели свет более 150 научных публикаций и более 300 статей в разных средствах массовой информации – преимущественно в газетах. Число неопределенное потому, что не всё удалось сохранить и подсчитать.      Сравнительно недавно начал осваивать компьютер, дело оказалось для меня трудным. Учился сам, учил меня внук Ваня,  5-классник. Обучая меня,  он нередко возмущался:

   - Ну, почему ты такой тупой, дед?

На самом деле, почему? Ведь когда-то без труда осваивал, ремонтировал лодки и моторы, мотоциклы и машины, снегоходы, занимался фотографией.  Наверное, возраст сказывается – труднее запоминается. Немного утешаюсь тем, что два моих хороших знакомых - «лесники», доктора наук, профессора, оба моложе меня на 15 – 20 лет, совсем не знают компьютер: «Зачем мне, девочки наберут...»

             Выше я упоминал, что в горах меня особенно восхищали красивейшие горные озера. На Алтае их много – около семи тысяч. Огорчало, что в абсолютном их большинстве  нет рыбы. В этой связи вспоминалась прочитанная когда-то фраза М.М.Пришвина:   «Я не верю озеру, если в нем нет рыбы...». Короче говоря, я занялся, попутно,  проблемой разведения  рыбы в горных озерах.  Узнал, что два или три крупных озера в центре Горного Алтая, по инициативе сотрудников кафедры ихтиологии Томского университета, уже зарыблены муксуном и пелядью. Учёные рекомендовали вселять эти холодноводные виды и в другие горные озера. От местных жителей, рыбаков, я уже знал, что пелядь и муксун летом на удочку почти не клюют, неважно ловятся и в сети, потому что ведут малоподвижный образ жизни, держатся  в глубоких ямах. Хорошими вкусовыми качествами тоже не отличаются в связи с тем, что заселенные ими озера относятся к числу олиготрофных, то есть с бедной кормовой базой. Результаты акклиматизации этих двух видов оказались довольно скромными.

    Я считал, что для озер Алтая нужна рыба, которая будет  активно ловиться на спортивные снасти – удочки, спиннинги. Уже тогда было очевидно, что будущее  Горного Алтая тесно связано с развитием туризма. Нетрудно представить себе, как вырастет привлекательность горных  угодий региона, если в его многочисленных озерах будет водиться хорошая рыба. Одно дело – просто любоваться красотой чудесного озера, и другое -  если можно будет еще и посидеть на берегу с удочкой, да тут же сварить уху из свежей рыбы...

      Почему-то такой рыбой с самого начала мне представлялась форель. В общих чертах я знал о существовании, по крайней мере, двух её видов – озерной и ручьевой. Об озерной, «королевской» рыбе, имел представление из литературы. С ручьевой был знаком по работе в Башкирском заповеднике, где она обычна в горных ручьях и речках. Ловить на удочку эту вкусную рыбу можно круглый год.  На Алтае  рыбы нет не только в озерах, но и в нескольких речках, которые близ впадения в более крупные реки или озера оканчиваются водопадами. В дальнейшем  проделал всю необходимую предварительную работу – нашел в соседнем крае хозяйство, где разводили радужную форель, подобрал подходящее озеро в горах, подготовил биологическое обоснование, получил все необходимые разрешения – Акклиматизационной комиссии при Министерстве рыбного хозяйства, Верхнеобьрыбвода и ветеринарной инспекции.  И в мае 1976 г., в удобный для вертолетчиков день, попутным рейсом на МИ-2 мы завезли на озеро Ежелюколь и выпустили туда 10 тысяч личинок радужной форели. Оплатил стоимость личинок опытный леспромхоз – это озеро находится на его территории. Так был осуществлен первый успешный выпуск радужной форели на Алтае. Рыба хорошо прижилась, быстро росла, нормально размножалась. Местные жители, несмотря  на удаленность, труднодоступность озера, частенько его навещали  и выловили там, в общей сложности, не одну тонну прекрасной рыбы. Я более или менее регулярно посещал озеро, отлавливал форель, следил за ростом, питанием, размножением. По итогам этих наблюдений опубликовал несколько  статей в разных изданиях.  

       Позже мы зарыбили еще около десятка безрыбных озер – почти везде интродукция оказалась успешной. После «Перестройки» в Горном Алтае началась масштабная эпопея заселения форелью горных озер. Предприимчивые люди берут их в аренду, выпускают форель, обустраивают и приглашают туристов.  Ныне этой ценной, интересной рыбой заселено, наверное, не меньше сотни озер.   Мне  же, инициатору  акклиматизации  нового  вида, досталось немало «шишек» от коллег. Первыми выступили в областной газете «Звезда Алтая» с «разгромной» статьей в мой адрес научные сотрудники Алтайского заповедника во главе с заместителем директора по науке, энтомологом. Собанский де незаконно, без разрешения соответствующих органов, выпустил в водоёмы региона новый вид. Последствия такой самодеятельной акции непредсказуемы, аборигенной фауне водоёмов может быть нанесен непоправимый ущерб, и далее в том же духе. Один из преподавателей Горно-Алтайского педагогического института, ныне университета, орнитолог, кандидат наук, в своих публикациях неоднократно упрекал меня за то же самое - самовольный выпуск форели. По его мнению, здешние  озера «самоценны», нечего сюда тащить еще и форель, возможны нежелательные последствия. Надо сначала эти озера основательно исследовать,  а потом  решать, стоит ли выпускать в них новые виды. Никого не интересовало, получил ли я необходимые разрешения. Со всеми этими людьми мы нередко встречались, однако никому из них не пришло в голову спросить – а есть ли  у меня разрешение на эту акцию? Спрашивать не обязательно, а вот «ущипнуть» коллегу для повышения собственного рейтинга хочется...

    На зарыбленных озерах ныне обитают «краснокнижные» виды – речная выдра, орел-рыболов – скопа, и другие. На Ежелюколе, например, уже на второй год после появления форели поселились две скопы – семейная пара. Они построили гнездо на одном из кедров у берега, вывели птенцов. А для местных жителей и туристов «самоценность» здешних озер с появлением в них форели увеличилась в разы. Форель, как я уже упоминал, активна летом и зимой - круглый год её можно ловить на удочки, спиннинги, сетями. 

      

    Хотя мы живем на Алтае в сотне шагов от настоящей тайги, для наблюдений за дикими животными, особенно такими осторожными, чуткими, как копытные, крупные хищники, надо забираться далеко в тайгу, в горы. В этих целях поначалу я использовал лошадей, моторные лодки при плавании по Телецкому озеру, мотоцикл, другие машины и, конечно, собственные ноги. Позже, первоначально при авиаучетах копытных, которые мы осуществляли совместно с сотрудниками областной охотинспекции, летали на вертолетах. Иногда удавалось в Институте выпросить денег на заброску вертолетом в горы. В процессе этой работы установились прочные, можно сказать  дружеские связи с пилотами вертолетного звена, базировавшегося в Горно-Алтайске. Благодаря этим связям мою небольшую экспедиционную группу, обычно 3 – 4 человека, вертолетчики неоднократно забрасывали в горы бесплатно - попутными рейсами, при выполнении работ для других заказчиков. С помощью вертолетов удавалось посещать дальние, труднодоступные для наземного транспорта урочища, где сохранялось немало крупных зверей, и проводить интересные наблюдения.  

     Но надо отметить, что при  полетах на вертолетах произошли и самые опасные случаи в наших экспедициях. Летать в горах сложнее, чем на равнине. Не всегда у летчиков хватало опыта, умения пилотирования в этих условиях, и мы не раз были на грани катастрофы.   Например, при попытке поднять на борт МИ-8 обездвиженного горного козла с каменистого заснеженного склона, лопасти несущего винта коснулись камней. Грохот от ударов лопастей по камням был такой, что заглушил свист турбин, ревевших на предельных оборотах. Мы находились на высоте около 2,5 тыс. м н.у.м., вдали от населенных пунктов. На наше счастье вертолет, несмотря на поврежденные лопасти, не упал, не стал кувыркаться по склону, как это произошло 9 января 2001 г. с группой браконьеров – «архаровцев» у горы Черной, а сохранил управляемость и мы благополучно долетели до пос. Акташ.  В другой раз в узком ущелье у такой же 8-ки не хватило мощности тянуть машину вверх; развернуться в этой узости было практически невозможно. О посадке за счет ротации в этих диких скалах, а на дне ущелья летел бешеный горный поток, не могло быть и речи. Каким-то чудом командир сумел развернуться – при этом сверкающий круг, описываемый лопастями, прошел чуть не в сантиметрах от отвесных скал. В другой раз на большой высоте, в разреженном воздухе, не хватило тяги рулевого винта и МИ-8 начал вращаться. Спасло от падения то, что под вертолетом было пространство, командир резко бросил машину далеко вниз, она набрала скорость и вращение прекратилось.

    Помимо случаев, связанных с пилотированием, не раз случались серьёзные задержки с вывозкой нашей группы  – до 10 – 12 дней сверх намеченного срока. Несколько раз мы выбирались пешком, оставляя имущество. Но не всегда это было возможно по разным причинам. То у нас были травмированные участники экспедиции, то мешали бурные реки или сложный горный рельеф. Кончались продукты, мы голодали, питались подножным кормом, в том числе корнями копеечника – любимой осенней пищей медведей, или добывали и варили пищух – ели с косточками.

      На Телецком озере  тоже не раз случалось попадать в серьёзные переделки. Здесь не редкость, особенно осенью, сильные, штормовые  ветры, поднимающие крутобокие волны высотой до 3,0 – 3,5 м. О том, что  это озеро требует к себе  самого серьёзного отношения, свидетельствуют хотя бы такие цифры: со второй половины 60-х по конец 80-х годов на этом водоёме погибло 10 мужчин - сотрудников одного только Алтайского заповедника. Были в те же годы и другие случаи гибели людей на озере. Среди сотрудников стационара и наших гостей таких потерь не было.    

     Случалось и мне попадать в мощные, опасные  «низовки» и «верховки». Когда зазеваешься или не оценишь обстановку и оказываешься среди таких волн на небольшой моторной лодке – «Казанке» или другой подобной, вот уж действительно, как говорится в пословице,  небо кажется « с овчинку». Не раз я, управляя лодкой в таких условиях, был на грани того, чтобы выброситься на берег – пусть волнами расхлещет вдребезги лодку и мотор – жизнь дороже. Но берега на озере – в основном отвесные скалы или каменные осыпи. Рассудок подсказывал – ткнешься носом лодки в эти камни и, пока выбираешься из неё на берег, а сделать это очень быстро не получится, одна или две большущих волны так «приложат» тебя об эти камни, что лезть выше уже не придется... Оставлял эти мысли и, лавируя между волнами пробирался до какого-нибудь мыса, за которым удавалось укрыться. К счастью, на озере мне не случилось оказаться на перевернувшейся лодке, в отличие от рек. Неизвестно, чем бы тогда это кончилось – больно уж холодная вода в нём.

    О некоторых опасных событиях, связанных с вертолетами и озером, я написал в книге «Очерки и рассказы о зверях Алтая» (Горно-Алтайск. 2011. 270 с.). Были также трудности при использовании лошадей на опасных горных тропах. Мне известно немало случаев, когда небрежное или неумелое обращение с лошадьми оканчивалось их гибелью - на тех же горных тропах, по которым и мы ездили или ходили.  В опасных местах лошадь надо осторожно проводить в поводу. Не все следовали этому правилу, не все знали, как и где безопасно привязать её на ночь. В наших многократных походах в горы  ни одна лошадь не погибла и не была травмирована.

    Сейчас, вспоминая дальние экспедиционные вылазки высоко в горы, помнится только хорошее – изумительной красоты горные пейзажи, необычайно живописные горные озера, интереснейшие наблюдения за горными козлами, баранами, медведями, другими зверями. Забыты внезапные снегопады и метели, с которыми в горах приходилось встречаться во все летние месяцы, грозы – во время которых оказываешься как бы в их эпицентре. Молнии хлещут не где-то вверху или вдали, а в непосредственной близости  от тебя, рядом. Опасно. Не имея навыков альпинизма, ни какого-либо альпинистского снаряжения, в старых, растоптанных кирзовых  сапогах я не раз забирался в опасные, обрывистые места. Часто ради того, чтобы сделать хороший снимок тех же козлов или медведя – для наблюдений в бинокль или стереотрубу в этом не было необходимости. Вверх карабкаешься – не так страшно. А когда надо спускаться – посмотришь вниз и жуть берет, такая крутизна! Как меня сюда занесло? Преодолевая страх, цепляясь за всё, что можно, кое-как сползал вниз...

    Кто-то из больших ученых сказал, что заниматься наукой - это удовлетворять свое любопытство за счет государства (или еще кого-нибудь). Мне очень интересна моя работа, хоть настоящей, глубокой  науки в ней немного. В то время не было возможности использовать современные методы исследования экологии зверей – приборы ночного видения, тепловизоры, радиоошейники, автоматические видеокамеры – «фотоловушки» и т.п.  Но и старыми, проверенными приемами можно было немало узнать о диких зверях, в том числе и нового. Занимаясь наблюдениями за зверями в природе, я тоже удовлетворял своё любопытство... А о том, что видел, узнал в этих походах, рассказал в своих книгах - всем, кому это интересно.

    Многие из нас, исследователей природы, и в старости не могут оставаться без дела.  Мне по-прежнему интересно, что происходит в  природе, в первую очередь - как  чувствуют себя звери, что там нового?  Изредка, хоть и не надолго, выбираюсь в тайгу, на озеро, что-то наблюдаю, опрашиваю охотников, обобщаю, готовлю публикации.

    Кроме того в последние годы мне удалось осуществить несколько интересных поездок. В Красноярске участвовал в конференции по соболю; в Центрально-лесном заповеднике – в совещании «медвежатников». Побывал в Киргизии на Иссык-Куле, когда там работал сын Алексей. А в 2013 г. впервые в жизни посетил Польшу – родину моих предков. Мэрия

г. Люблина уже несколько лет, весной, когда отмечается Пасха, приглашает в Польшу несколько десятков россиян, имеющих польские корни. За 10 дней  мы побывали в Варшаве, Кракове, Ченстоховой, еще кое-где.  Посмотрели старинные  костёлы, замки, музеи, бережно сохраняемые, ухоженные. Побывали на заседании сейма – могли смотреть и слушать выступления депутатов с галёрки. Побывали во дворце президента страны – скромное снаружи и внутри 4-х этажное здание. Восхищает чистота на улицах городов – снег на обочинах дорог даже в больших промышленных городах чистый, белый. Грязи или мусора не видел нигде,  не видел также дорогих машин – джипов, бентли и т.п. Впечатление, что вся Польша ездит на скромных, экономичных машинах.

     Жили мы в семьях поляков, выразивших желание нас принять, Хозяева  кормили, поили, возили когда и куда нужно - принимали как близких родственников, даже лучше, полностью за свой счет. Транспортные расходы от Горно-Алтайска до Люблина оплатила мэрия. По Польше ездили на автобусах тоже  за счет мэрии. Я глубоко признателен сотрудникам мэрии г. Люблина за предоставленную возможность хоть «краем глаза» посмотреть на Польшу, познакомиться c родиной предков.

     Между тем жизнь продолжается, внуки растут, мы с женой стареем.     Наши физические возможности, как и потребности, сокращаются. Площадь огорода уменьшилась больше, чем наполовину, однако по-прежнему мы полностью обеспечиваем себя картофелем, помидорами, огурцами и прочими овощами. Небольшой сад в избытке снабжает нас яблоками, грушами, малиной, смородиной. Сад и огород требуют ухода;  это, в основном, моя обязанность. Дрова тоже на мне. Зимой покупаю машину напиленных чурок, перевожу на санках, колю, укладываю, готовлю на будущую зиму 12 – 15 кубометров. Здоровья у нас с женой всё меньше, появляются всё новые «болячки». Мне, в общей сложности, сделали уже  десяток разных операций. Моя  Надя с 2011 г. инвалид - колясочник, живем вдвоём и все заботы о ней тоже на мне. Работы, забот много, тем более что продолжаю писать и надо собирать материал. О природной лени давно забыл. Живу, руководствуюсь известным принципом: «Делай, что должен, и будь, что будет»...

                   Пос. Иогач

Сентябрь 2014 г..